Интервью

Несколько слов о себе и о своём пути?

Прежде всего я музыкант, пианист классического направления – но очень увлечённый импровизацией и менее академической музыкой, – ученик Эрика Хайдсика в Высшей национальной консерватории музыки и танца Лиона. С 2008 года я преподаю фортепиано в Региональной консерватории Лиона. До этого я в течение 21 года преподавал в Консерватории Шамбери. У меня всегда было желание писать, но я так и не решался по-настоящему сделать этот шаг, если не считать нескольких стихотворений, текстов песен, передовиц или небольших статей – ничего сколько-нибудь существенного. Я воспользовался периодом карантина в 2020 году, чтобы осуществить проект, который давно вынашивал, – трактат об интерпретации и фортепианной технике, в котором собраны знания, накопленные за всю мою жизнь пианиста и преподавателя, более чем за сорок лет. Закончив этот проект, по совету одного друга я продолжил писать, рассказывая о некоторых своих концертных гастролях за рубежом, начав с самых необычных. И постепенно я описал около двадцати путешествий.

​

Расскажите нам о вашей книге Déconcertants concerts?

Мой друг слышал, как во время довольно обильно политых алкоголем вечеров я рассказывал о некоторых своих путешествиях, и предложил мне записать их на бумаге, вероятно, привлечённый несколько живописным характером моих приключений. Я начал с поездки в Конго, которая действительно содержит почти плутовские элементы. Но по мере того как я писал, я почувствовал необходимость рассказать о людях, которых встречал и с некоторыми из которых у меня порой складывались очень глубокие отношения. И, конечно же, описать страны, которые я посещал, поскольку мне совершенно не хотелось, чтобы читатель подумал, будто я просто приезжаю выполнять свою работу, совершенно не интересуясь культурами, которые открываю для себя во время каждой поездки. Таким образом, моя книга – хотя первоначально я этого не планировал – превратилась в смесь рассказов о профессиональном и художественном опыте, путевых заметок и размышлений личного, а порой даже интимного характера. Один из моих друзей удивился тому, что я раскрываю настолько личные мысли – из тех, которыми обычно делятся со своим психоаналитиком. Должен признаться, что во время работы над книгой я сам этого по-настоящему не осознавал; возможно, я наивно не отдавал себе отчёта в значимости своих слов. Тем не менее я стремился оставаться искренним, сразу заявив, что все мои рассказы подлинны. Я постарался добавить немного юмора – понравится он читателю или нет, каждый решит сам. Я также попытался придать своему тексту, своим фразам ритм и музыкальность, находясь под сильным влиянием своей музыкальной деятельности. И здесь судить опять же предстоит читателю. Не планируя этого изначально, я постепенно добавил фотографии из своих путешествий – не для того, чтобы доказать правдивость своих рассказов, а потому, что мне показалось, что изображение удачно дополняет текст и что читателю может быть интересно их посмотреть.

​

Каковы ваши литературные предпочтения и влияния?

Главное влияние на меня, несомненно, оказал Ромен Гари, до такой степени, что некоторые вполне могут справедливо обвинить меня в плагиате. В юности я прочитал почти всё его творчество, с особой нежностью относясь к произведениям Эмиля Ажара. Мне особенно близки его отношение к человечеству, его юмор, проникнутый отчаянием, а также необычные, двусмысленные обороты речи, которые он любит и которые глубоко меня трогают.

​

Какие новые проекты у вас сейчас?

Я начал размышлять над романом, действие которого происходило бы в музыкальной среде – мире, который я хорошо знаю. Но пока я нахожусь лишь в самом начале этого пути. У меня есть проекты концертов, и я представляю себе концерты-читки по мотивам Déconcertants concerts.

​

Писать: зачем?

Писать гораздо спокойнее и менее стрессово, чем играть на фортепиано. Если я недоволен тем, что написал, у меня всегда есть возможность вернуться к уже написанному, улучшить его, отшлифовать, довести до совершенства, пока я не останусь полностью удовлетворён результатом. Тогда как во время концерта невозможно заново сыграть неудачно исполненный фрагмент. Кроме того, музыкальный мир чрезвычайно конкурентен: постоянно приходится доказывать свою предполагаемую ценность. Литературный мир, безусловно, тоже конкурентен, но меня это не затрагивает: я пишу один дома, спокойно, не собираясь сравнивать себя с другими. Пишут неизбежно для того, чтобы быть прочитанными. Вероятно, это возможность поделиться некоторыми личными мыслями и размышлениями, которые я не решился бы высказать вслух, будучи защищённым той дистанцией, которую книга создаёт между автором и читателем. Письмо – это момент, когда я могу выражаться без каких-либо возражений и который заставляет меня доводить свою мысль до конца, не боясь, что меня прервут или станут со мной спорить. Именно поэтому я позволяю себе частые отступления, рискуя уйти от темы, поскольку считаю, что только я несу ответственность за направление, которое хочу придать своему рассказу.

​

Мне 18 лет. Какой совет вы хотели бы дать мне на всю жизнь?

Моя работа преподавателя фортепиано заключается главным образом в том, чтобы давать советы молодым людям восемнадцати лет. Моё положение отца, безусловно, также заставляло меня давать советы троим моим детям, которые уже перешагнули этот рубеж – некоторые из них довольно давно, – тогда как двое других пока ещё с тревогой задаются вопросом, что же я буду советовать им через несколько лет. Я почти профессионал по части советов молодым людям, достигшим совершеннолетия.

Мой первый совет – записаться в списки избирателей, чтобы подтвердить этот избитый, но всё более верный лозунг: «Свобода изнашивается только тогда, когда ею не пользуются!»

Мой второй и последний совет – выбирать направление своей жизни исходя прежде всего из своих глубинных желаний, а не из соображений разумности. Впрочем, вполне возможно, что это плохой совет, который приведёт вас к нищете и трудностям. Но, возможно, именно он с успехом направит вас на путь, по которому вы иначе не решились бы пойти.

​

Важное историческое событие или событие, которое вас особенно запомнилось?

Я родился через 14 лет после Второй мировой войны. В детстве мне казалось, что это было в глубокой древности. Но поскольку мои родители и дедушки с бабушками постоянно, почти навязчиво рассказывали об этом, думаю, что именно это историческое событие оказало на меня самое сильное влияние, хотя и косвенным образом.

10 мая 1981 года вечером я находился в Париже, на площади Бастилии, и был счастлив. Шёл дождь – и это должно было заставить меня насторожиться.

Я с увлечением следил за румынской революцией и падением коммунизма в 1989 году.

И за процессом над Путиным в Нюрнберге в 2032 году.

​

Страна, народ?

Мои дети – франко-португальцы или франко-кыргызи. Я – франко-мировой.

​

Вы хотели бы жить в другую эпоху, нежели наша? Если да, в какую?

Я хотел бы жить в эпоху, когда на пляжах было меньше людей, когда квартиры в городах стоили сущие гроши и когда можно было разбить лагерь под Пон-дю-Гаром, не платя за парковочный билет. Но боюсь, что в ту эпоху жильё плохо отапливалось, а поскольку я опасаюсь зимы, думаю, что останусь в 2024 году.

​

Страсть?

Я сделал свою страсть своей профессией – стал музыкантом. В детстве я был без ума от музыки. Не от той, которой меня учили в консерватории. От блюза, джаза, рока, эстрадной песни. Постепенно классическая музыка меня догнала. Но другие виды музыки оставили на мне неизгладимый след. И всё же именно классическую музыку я знаю лучше всего.

Я обожаю летать. Я хотел бы стать пилотом самолёта, но мне сказали, что учёба слишком трудная, и я решил, что не справлюсь. Если подумать, управление самолётом, должно быть, не сложнее игры на фортепиано. Я совершил 18 полётов на параплане и до сих пор спрашиваю себя, почему не продолжил. Как же это было прекрасно! Я также страстно люблю путешествовать, но об этом – в моей книге.

​

Какую книгу вы взяли бы на необитаемый остров?

Классический вопрос, классический ответ. Какова функция книги, которую берут с собой на необитаемый остров? Помочь Робинзону справиться с обстоятельствами, скоротать время или заявить всему человечеству, какая книга является лучшей за всю историю?

В первом случае Construire une cabane dans les arbres («Построить домик на дереве») Филипа Шмидта и Джоэла Шнелла кажется мне особенно подходящим выбором.

Во втором случае хорошим выбором могли бы стать Gros-câlin Эмиля Ажара или Clair de femme Ромена Гари – при условии, конечно, что пребывание на острове не затянется слишком надолго.

​

«Наболевшее»?

Раз уж мне предоставили слово, я попробую развить теорию, которая всё чаще и всё более смутно возникает в моём больном мозгу.

Мы регулярно возмущаемся – в прессе, по радио, в средствах массовой информации или в разговорах за кружкой кофе – многочисленными сбоями и недостатками нашего общества. Здесь женщина умерла в больнице, потому что ей не оказали помощь достаточно быстро; там численность полиции явно недостаточна. В другом месте классы переполнены, оборудования не хватает, субсидии ничтожны, очереди в префектуре или в Pôle emploi невыносимы, дороги находятся в плохом состоянии, лифты не работают, пианино расстроены. Некоторым приходится обращаться в продовольственные банки, чтобы добыть еду.

Мы живём в обществе, где считается – и вполне справедливо, – что государство должно гарантировать нам здоровье, безопасность, образование, комфорт. Валери Жискар д’Эстен даже создал Министерство качества жизни.

В бедных странах, например в Африке, уже никто не надеется, что пожарные или служба скорой помощи примчатся в течение пятнадцати минут после любого вызова, что в классах будет не более 25 учеников или что роды пройдут без боли.

У нас нет денег! Лица, принимающие решения, вынуждены делать мучительный выбор при распределении финансовых средств. Если одеть Пьера, придётся раздеть Поля. Государственных финансов объективно недостаточно для того, чтобы обеспечить все гарантии, которых гражданин вправе ожидать и которые в большинстве случаев закреплены в законе.

И вот здесь я хотел подойти к главному.

Неверно, что денег не хватает. Мир переполнен деньгами. Просто они неправильно распределены. У некоторых их бесконечно больше, чем необходимо, а у большинства остальных их недостаточно. Если представить себе иное распределение богатств, то, безусловно, можно было бы удовлетворить потребности всего населения.

Я прекрасно понимаю, что мои слова похожи на чистый марксизм-ленинизм, которому за почти столетие социализма так и не удалось доказать свою состоятельность. Но я убеждён, что реорганизация общества необходима и что распределение богатств на планете является принципиальным вопросом.